Моя встреча с Воландом

Скинхеды — это цветочки

Речь зашла о православии. По журналистской привычке в предвкушении злободневной темы я включила диктофон — мой собеседник не возражал, но предпочел остаться анонимом. Он оказался словоохотливым и «человеком с идеями». А значит, грех было не обсудить разнообразные заявления протоиерея Всеволода Чаплина — например о скинхедах, которые «должны легально противостоять преступности».

«Скинхеды — это цветочки! — сказал человек в камуфляже. — Россией правят и будут править чиновники и олигархи. У меня концепция такой диктатуры продумана до мелочей. Сейчас Запад мешает установить у нас диктатуру, но скоро Россию с Западом окончательно поссорят, и тогда я смогу свою концепцию продать…»
Подобное заявление меня насторожило. «Вероятно, вы правы, говоря о власти чиновников и олигархов,  — сказала я. — Но откуда уверенность, что так будет всегда? Почему в России нужна диктатура и кто намерен ссорить нас с Западом?»

Он говорил гладко, доверительно и убежденно. «Из православия выходить было нельзя: за это ссылали в Сибирь. Каждый был прикреплен к определенному приходу и поэтому находился под контролем. Тайна исповеди, если вы знаете, отменялась, и батюшки “стучали” в охранку обо всем, что власть считала нужным. А на работу нужно было предоставлять справочку, что ты исповедь прошел… Так можно контролировать и дела, и мысли. Главное, чтобы не было никакой свободы совести».

Я вгляделась в своего собеседника: серьезно ли он говорит? Да, судя по всему, серьезно. А ведь знает же, что в России именно отсутствие свободы совести и других политических свобод подготовило и революцию, и гражданскую войну, и истребление десятков миллионов человек.

«Апрельские тезисы»

Коренастый человек продолжал с большевистской прямотой излагать свои идеи: «Для России существует несколько политических концепций: коммунизм, откровенная власть олигархии (образцы можно найти в Латинской Америке), диктатура сильной личности, монархия и демократия западного образца. Демократия нам не нужна, а остальное я объединяю под флагом православия. Тогда получается система, наилучшая для чиновников и олигархов».

Да уж, жутковатая картинка: тоталитарное государство, где все под контролем госаппарата — и мысли, и дела, и слова, и чувства. От бдительного ока не ускользает ничто, и все прикрыто лицемерной видимостью «традиционной религии». Инквизиция! А ведь знает дяденька, что не такому православию учит Христова Церковь, и не за это отдавали жизнь мученики и подвижники.

Испытующе глядя на меня, мой визави спросил: «Вы думаете, я того?.. Что у меня крыша поехала? Называйте мою систему экстремистской  — как хотите». Слово «экстремистская» он произнес с удовольствием и стал рассуждать о том, что Иисус был распят именно по обвинению в религиозном экстремизме  — хотел разрушить Иерусалимский храм. «Но Иисус говорил не о камнях и позолоте», — возразила я. «Вот именно! Если первая заповедь  — любовь к Богу, вторая  — любовь к человеку, то про любовь к храму нет ни слова». Он ерничал, но, судя по всему, Библию знал.

«Называться экстремистом приятно, потому что этого слова боятся,  — продолжал человек в камуфляже. — И Россию должны бояться. Пусть нас ненавидят, пусть объявляют нам блокаду. Еще древние римляне говорили о врагах: пусть ненавидят — лишь бы боялись». Вот оно! Жажда чужого страха, комплекс гордыни. О своих несчастных соотечественниках этот теоретик и не думал, иначе не рассуждал бы с такой легкостью о блокаде.
Я воодушевилась: «Допустим, нам объявляют блокаду или даже хуже. Все российские деньги в западных банках конфискуются, вся российская собственность за рубежом — под арестом, все поставки лекарств, продуктов, оборудования, материалов из-за рубежа прекращены. Своих продуктов не хватает…»

Фразу до конца мне договорить не удалось — лицо коренастого расплылось в улыбке, и он выпалил: «Введем карточную систему! Наш народ все стерпит — его только надо в узде держать. Скажем народу: надо поститься — будут поститься. А скажем, что православие велит убивать  — будут и убивать. Заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибет». — «Позвольте! Есть заповедь “Не убий”». — «Церковь благословит русское оружие, как было и при царях, и в чеченскую войну. Помните, наверное, фотографии в газетах: боевые ракеты святой водой окропляют?»

В аргументах и фактах мой собеседник был подкован. Я попыталась выяснить, какое место в предлагаемой им системе займут люди других вероисповеданий. Ответ был четким: «В России должны быть православие, ислам и буддизм. Для них у меня все предусмотрено. Остальные религии и атеизм — вне закона!»

Откуда придет оборотень?

Я слушала и размышляла. «Вы думаете, верующие вас поддержат?» Мой вопрос вызвал у экстремиста презрительную усмешку: «Верующие у нас ничего не решают. К тому же они и объяснить-то толком не могут, во что верят, а в церковь ходят ради обрядов. Решает Патриархия  — а это чиновники. И я-то как раз хочу чиновникам угодить… Да и что верующие могут мне противопоставить?»

Я осторожно полюбопытствовала, не потребуются ли какие-нибудь реформы, чтобы привлечь больше людей в храмы,— например, перевод церковной службы на русский язык? «Никакого русского языка! Чем меньше люди понимают, тем легче ими управлять». Цинично и старо, как мир. Казарменное государство с использованием религии в качестве идеологического инструмента было известно издревле. А тягу к диктатуре сегодня видит каждый, кто следит за жизнью современной России. Но именно это все вместе и настораживало.

Если бы я разговаривала с душевнобольным одиночкой, о его рассуждениях можно было бы забыть. Но этот деятель уловил, собрал и сфокусировал со зловещей ясностью идеи, которые многие обыватели не решаются додумать до конца или страшатся высказать. Он не одинок. За его отдельным «я» ощущалось фундаментальное «мы».

«Допустим, кто-то вас поддержит. Но как все предлагаемое вами соотнести с учением Иисуса Христа?» Ответ был неожиданным: «Может быть, придется подкорректировать его учение». Подкорректировать  — значит выбросить из Евангелия те места, где говорится о свободе, о терпимости, о милосердии… Мне показалось, что в воздухе запахло серой.
«Так вы, получается, во Христа не верите?» Мужчину несколько смутил мой вопрос. «Ну… Я верю, конечно… Но нам нужен немного другой Христос — наш, русский». Вероятно, он не учел, что для вменяемых православных «другой Христос» означает Антихрист, имеющий злую сущность двойник и антипод Спасителя. Но как раз учел то, что невменяемые, которых нынче в Церкви большинство, ничего и не заметят.

К дому я подъезжала одна — нежданный-негаданный попутчик сошел раньше. В моем окне показался Кафедральный собор, и невольно вспомнился рассказ Воланда о его беседе за завтраком с профессором Кантом. Как бы удивился Булгаков, если б узнал, что в бывшем Кенигсберге в начале XXI века во время раскопок нашли именную печать с символом дьявола и надписью «Люцефер»! Не иначе сам Воланд обронил — вот и вернулся в нашу Калининградскую епархию…